Тут кое-кто почему-то решил, что у меня исключительно личные счеты с товарищами. Не скрою, "Виктора Дяченко" я красножопым прощать не собираюсь. Впрочем, к "антиоранжевым" у меня хватает и идейных претензий, ибо это они гигабайтами фофудьи и просто бреда загадили топос "Русского" до неприличия.

Тут возникает вопрос, поддается ли эта среда корректировке? Мой опыт говорит, что, скорее, нет. Среди прочего, потому, что у тоталитарной секты "антиоранжевых" существуют "харизматические" духовные лидеры, любая критика которых воспринимается адептами крайне неадекватно.  Что приводит к совершенной неосуществимости попыток как-либо поправить или скорректировать "лидера", даже если он несет откровенную хрень. Мало того, политес обязывает непременно предварять осторожную критику самыми льстивыми выражениями крайнего почтения - что само по себе претит любому уважающему себя человеку.

Например, низкопробную пропаганду Табачника полагается восхвалять, вменяя яко небывшее всю украинизаторскую активность товарища во времена Кучмы. Положим, предположив наличие некоего "общего дела" (противника в лице Ющэнки), я готов закрыть на многие вещи глаза. Но ведь не на абсолютно всё. Как-то, в частности, меня прорвало после табачникова бреда, на тот раз - про "человеконенавистнические воображемые сообщества", разоблаченные Бенедиктом Андерсоном. В ответ на в довольно мягкой форме высказанные соображения, что, мол, нельзя показываться на люди с таким голимым фуфлом, я услышал исключительно оскорбления, сводившиеся к "только фашист может не соглашаться с Табачником".

Аналогично с "увожжаемой Мирославой Александровной". Какую бы хуйню она не порола, любые попытки принципиальных возражений Воряге потонут в воплях клакеров "тролль", "свидомит", "бандерлог". Вот поэтому-то sine qua non любого серьезного разговора об украинстве есть посылание "в даль светлую""матушки Мирославы. Итак, отправив ее по известному маршруту и пожелав ей попутного хуя в жопу, приступим к разбору одной крайне вредной пропагондонируемой ею идейки.

Речь пойдет о старательно культивируемом среди оскотиниваемого "русскоязычного населения" мифе о "правильном украинце" "Иване Семеновиче" Нечуе-Левицком, боровшемся за "правильную мову", за что и приявшем мученическую смерть от голода от "профессора Грушевского".

Отдельно, конечно, здесь надо сказать о "борьбе за мову" - такое впечатление, нарочно придуманной, чтобы злить украиноязычных граждан. Как бы мы не кляли скотскую национальную политику большевиков, ее результатом стала ликвидация неграмотности посредством мовы, что и привело к украиноязычию значительной части населения Малороссии. Увы, с этим в обозримой перпективе ничего не поделать. И надо осознать, как этих людей достают разговоры о "чистоте мовы", почему-то ведущиеся на русском языке, ко всему прочему, людьми, что на мове двух слов сами связать не сумеют. Лично я на мову переходить не собираюсь, пользуюсь ею в минимальном объеме (в общении с украиноязычными собеседниками), а потому вопросы ее "правильности" и "чистоты" меня совершенно не волнуют. И из чисто прагматических соображений считаю, что, если кому оно и надо, нехай гражданин борется за правое дело ридною мовою, поскольку оная борьба в русскоязычном исполнении есть чистой воды провокация.

Вернемся, однако,  к нашему "правильному" Нечую, подразумеваемому борцу с украинством "неправильным"-русофобским, и откроем какой-нибудь иной, кроме Воряги, источник. пусть это будет «Литературная энциклопедия» (М., 1929—1939. Т. 1—11), где находим следующую информацию:

В Кишиневе, где Л. учительствовал [с 1873 по 1885], вокруг него собрался кружок учителей украинофилов, в котором Л. прочитал свой известный реферат «Непотрібність великоруської літератури для України і для словянщины» (издан в Галиции под заглавием «Сьогочасне літературне прямування»). Реферат этот пронизан резкой проповедью украинского национал-шовинизма, характерного для всего наследия Левицкого и нашедшего особенно яркое выражение в его ответе на статью Пыпина «Особая русская народность». Ответ этот был напечатан в журнале «Діло» за 1891 под заглавием «Українство на літературних позвах з Московщиною».

Ну, я как то загодя проникся непотребностью Нечуя, а потому ничуть не удивлен, а кто сумлевается, может почитать сами нетленки "правильного украинца":

Непотрібність великоруської літератури для України і для слов'янщини (Сьогочасне літературне прямування)
Українство на літературних позвах з Московщиною

У любого нормального человека после этого появится основательное подозрение, что ему впаривают какое-то говно; подкрепляет его и дальнейшее чтение энциклопедической статьи:

Выступая в защиту национального капитала, но при этом снимая вопрос о классовости и говоря только о «нациях», Л. неизбежно переходил к шовинистическому нападению на представителей иных национальностей, проживающих на территории Украины — русских, евреев, поляков («Рибалка Панас Круть», «Причепа», «Хмара»). Следует особенно отметить несомненную долю антисемитизма, присущего творчеству Левицкого. Рисуя евреев-лавочников, автор старается вызвать в читателе отвращение к ним; совсем иначе он изображает торгашей-украинцев.

И финальный аккорд:

Если рассматривать идеи Л. в их развитии, в них можно видеть зародыши идеологии современного украинского фашизма, представшего перед судом советской общественности на процессе СВУ.

Тут само собой напрашивается обвинение Воряги в пропаганде украинского фашизма (все видели, как увожжаемая посрамляет либерастов сканами старых советских газет? - так могли ли в Советской энциклопедии писать неправду?), однако, всему свое время. Тем более, предъява будет сделана не на демагогических, фофудийных основаниях.

Посмотрим, пристальнее, где же именно нас наябывают "правильной мовой". Для чего просто почитаем Нечуя и попытаемся понять, чего его так колбасило от, условно говоря, мовы Грушевского.


Целесообразно прокомментировать этот пассаж цитатой из Юрия Шевелёва («Внесок Галичини в формування української літературної мови» - дайджест этой работы на русском настоятельно рекомендую):

В украинском литературном языке, употребляемом галичанами, Нечуя-Левицкого в числе прочего отталкивала и его сравнительно более сильная связь со старыми традициями украинского книжного языка 17-18 в. Он сравнивает его с языком старых попов, окончивших во времена своей молодости еще Могилянскую академию; и, резко преувеличивая этот традиционализм украинского литературного языка в Галичине начала уже 20-го века, он писал: «Прежнюю роль старинного киево-могилянского книжного языка, пересыпанного множеством польских слов, начинает играть у нас на Украине галицкий книжный язык, который своим лексическим и синтаксическим составом очень похож на старинный киевский язык, как его остаток, сохранившийся в Галичине до наших дней». Такая характеристика украинского литературного языка в Галичине в то время очень преувеличена, но интересна, как проявление антитрадиционализма во взглядах И.Нечуя-Левицкого на украинский литературный язык.

Вот характерный образчик отношения Нечуя к "староукраинскому" наследию: москали забрали - им же хуже.


Да, Воряга и К отчасти правы - Нечуя бесили во многом мифические полонизмы, но зачем умалчивать о второй причине его раздражения? Именно, Нечуя неиллюзорно колбасило от рудиментов "язычия", "славянщины" в языке галицких авторов, парадоксально сближавших галицкую мову с русским литературным языком.

В качестве иллюстрации на форуме Удела Могултая цитируется галичанин Осип Назарук:

«Було то в горячий літний вечір 1518 р. 
Золота велика звізда дня помалу заходила в найбільший став Поділля, що в блискучім озері світла лагідно шелестів мягкими филями води. Вона, мов цариця лагодилася до сну на своїм мягкім, пурпуровім ложі. За ставом видніли темні окопи й білі стіни Рогатина та спокійна лента тихої річки Липи”. 

Современная норма 
«Було то в гарячий літній вечір 1518 р.   
Золота велика зоря дня повільно заходила в найбільший став Поділля, що в блискучім озері світла лагідно шелестів м’якими хвилями води. Вона, мов цариця, лагодилася до сну на своєму м’якому, пурпуровому ложі. За ставом виднілися темні окопи й білі стіни Рогатина та спокійна стрічка тихої річки Липи”.

Тенденциозно подобранные Каревиным примеры создают иллюзию у неосведомленного человека, будто бы Нечуй был сторонником "сближения и слияния двух братских языков". Хуя с два! 

Продолжим цитирование обзора шевелёвской работы:

Следующий интересный фрагмент посвящен опять Нечую-Левицкому, словам, определенным им как «галицизмы», и словам, предлагаемым взамен. Тут сразу же отмечу, что взамен большинства – приблизительно 3/4 галицизмов – Нечуй-Левицкий не предлагает никаких слов, это, например, «зокрема, передплата, відсотки, готівка, розпач, зненацька, вабити, подібний, оновлення, одяг, данина». Рассматривая остальные слова – для которых такие заменители существуют - можно отметить, что некоторые заменители и впрямь удачные (туга), некоторые – нет (околишність). Итак (первое слово – галицизм, второе – предлагаемій заменитель): пристрасті-прилюбність, короткозорий-низькоокий, попит-запит; підприємство-запопадність, крок-ступінь, прагнути-жадати, перешкода-завада, юнацтво-молоднеча, потвора-страховище, вибух-вирив, брак-недостача, брудний-нечистий.
...
Вообще говоря, галицкий взнос в лексику украинского литературного языка в наибольшей степени обслуживает сферы абстрактной лексики, научной терминологии, круг понятий, связанных с городским бытом, включая не только названия предметов и процессов, но и вежливые этикетные выражения.

Иными словами, технологически оппоненты Нечуя были правы на все сто, относясь к нему как к старому мудаку. Как, например, Иван Франко:

...годі перебрати всі баламутства д. Нечуя. Скрізь йому недогода, скрізь він бачить полонізми, навіть у таких словах, що взяті з інтернаціонального засобу термінів (тека, рахунок); галицькі і чернігівські форми: більше, менше, иньше вважає застарілими, а нарешті, з правдиво комічним запалом накидається «на тучі та хмари» значків, які кладе нова фонетика над різними буквами. Все те, як кому, може бути забавно читати, але вказує тільки на одно, що д. Нечуй не має так само ніякого поняття про розвій нашого правопису, як про розвій самої мови. Все те, що він говорить про її «занечищення» такими формами, як від зам. од, біля (се українське, а не галицьке), коло, сей, отсе, сю, убрань (gеп. plur.), одяг, піль, весіль, мерщій (укр.), хутчій, з'язав (укр.), їсти, про її полонізми (про москалізми не говорить) -- усе се або плоди його власного нерозуміння, або такі дрібні та нікому нешкідливі похибки, що з розвоєм письменства самі собою мусять обсипатися...  Оттакі самовільні, казуїстичні роздебендювання, якими ущасливив нас д. Нечуй, у тім процесі елементарного росту нашої письменної мови не будуть мати ніякого значення власне задля того, що автор, станувши на тіснім, провінціальнім становищі своєї білоцерківщини, не розуміє того, що мова народна, хоч і яке цінне надбання, все ж таки не мета письменської праці, а знаряд до ширення думок і ідей та на які він не звертає ніякої уваги. Ми бачимо в такім веденні дискусії не стільки вислів любові до всеї української нації та її мови, скільки вислів тупої та нічим не мотивованої ненависті до того, що не підходить під якісь тісненькі шаблони.

На мудака ссылаться неприлично, но, допустим на секунду, русский человек может поиметь некую выгоду из старой склоки двух русофобов. Но какую?

Во-первых, поезд давно ушел; во-вторых, никакой глобальной альтернативы "полонизмам" Нечуй не предложил, ограничившись тупым пиздежом пространной резиньяцией.  В-третьих, что для нас главное, борьба Нечуя за "правильную мову" таки имела последствием добивание последних остатков "язычия"-"славянщины" в галицком изводе мовы, что, в конечном итоге, только дальше увело украинский от русского литературного языка.

Шевелев разъясняет, что на почве украинства не было иного выхода:

Революция 1905 г., взломав запреты украинского печатного слова на Великой Украине, дала возможность перенести туда из Галичины или основать новые газеты и журналы. На что должна была опираться эта буйно расцветшая пресса в языке? На традиции «надднепрянского» языка до 1876 г? Но, во-первых, они уже были полузабыты, а, во-вторых, это не были традиции газетного языка. Такие традиции существовали только в Галичине, причем они – и это очень важно - были не только галицкими, они были общеукраинскими, только созданными при активнейшем участии галичан, под их усиленным влиянием. Положение было таким, что любой редактор, независимо от его личных симпатий или антипатий, должен был использовать выработанный в Галичине языковой материал. (…) А лютый враг всего галицкого в языке И.Нечуй-Левицкий вынужден был признать такое явление: «Киевские издания – это что-то похожее на галицкие языковые школы, учрежденные на Украине для изучения книжного галицкого языка, стиля и правописания.»
Если абстрагироваться от раздраженного тона старого И.Нечуя-Левицкого, то в его утверждении есть частица истины. Передовые круги интеллигенции знали о трудностях, возникавших в связи с перенесением галицких языковых элементов в великоукраинскую прессу, но вынуждены были это перенесение делать как и для того, чтобы не допустить создания двух литературных языков, так и потому, что другого выхода не было: заменить все разработанное в языке галицкой прессы было нечем. Каким важным считался этот вопрос, понятно уже из того, что он был объектом не только частных разговоров, но и специального обсуждения, например, на съезде Украинской демократической партии осенью 1905 г.

Проницательные люди давно, впрочем, заметили, что источник всех проблем мовы вовсе не в галичанах с Грушевским:

Національне відродження поневолених народів, як правило, відбувається невідривне з відродженням мовним. Та на українському ґрунті утворився з того особливий феномен. Парадокс його — небувалий в історії ніякої іншої національної культури — полягав у тому, що якраз нова літературна мова стала за головну внутрішню перешкоду в розвитку українців як нації.
...
Українська літературна мова, позасумнівна річ, була б принципово відмінна від тієї, якою вона є сьогодні, якби в її основу лягла сковородинська модель. Інакшу кількісно-якісну ролю відограли б у ній і народно-селянські елементи, елементи «котляревщини». Передусім це була б уже з початком XIX сторіччя мова всеосяжна. Активне життя Сковороди у трьох культурних мовах, грецькій, латинській та давньослов'янській, органічне включення ним розмовної мови усіх тодішніх суспільних шарів у свій язиковий всесвіт утворило для того вже всю базу. Коли б йому й справді залежало на укладанні спеціяльного курсу любомудрія, він не лишив би, можна поручитись на ґрунті показаного вище, ані одного поняття не «українізованим» на свій ріб. Вистачило б на те і культури, і фантазії.

Усього лиш одним поколінням пізніше таке стало враз неможливе.

У творчості Шевченка українське життя звужується до одної-єдиної теми. До цієї теми була приладована й Шевченкова українська мова, приладована настільки невідчепно, що до всього іншого — в тому числі й до всіх інших сторін особистости самого Шевченка — мова ця неспроможна була навіть і приторкнутись.

У тому, власне, й заліг принцип усіх бід. Шевченкове «нехай я буду і мужицький поет», сказане, можливо, з упертости чи, зрештою, просто спересердя, стало навроченим. Його прийнято за догму, з нього зроблено ритуал. Мова, первісно постала з елементів, що були справді в ужитку певної суспільної верстви, незабаром — либонь непомітно для самих її прапороносців — переросла у щось наскрізь умовне. Хоч воно усе менше й менше покривалося з буттям цілости народу, зокрема з буттям його непросвіченої частини, узято за священний закон, що просвічувати її годиться саме цим умовним мовоканоном. З українства виникла наче особлива спортивна пристрасть. Воно перетворилось на забавку з неймовірними правилами гри. Заприсяжені учасники цієї дорогої забавки, в усьому іншому люди як люди, при виконанні української професії зобов'язувались до примітивного сюсюкання і, тим самим, до відповідного — сказати б: залізного — обмежування кругозору.

Понятно, что раз не поносят галичан, советские дегенераты этого не читают, хотя суждения Костецкого о мове на порядок убойнее блекотания выжившего из ума Нечуя.