Выкладываю обещанный перевод центральной части статьи А. Галенко об отражении практик торговли людьми в восточнославянском фольклоре. С текстом оригинала можно ознакомиться здесь (Петровций имени автора и источник не поставил, но это не что иное как Галенко из Критики):

http://gafya.narod.ru/knugastat1029170333.htm

Купцы из Холма

Песню про "купцов с Холма" знали по всей Украине, ее в разных местах и без существенных вариаций записали Зориан Доленга-Ходаковский, Михаил Максимович, Платон Лукашевич и Хведор Вовк.

Наїхали купці з Холма
А питали: по чому вовна?
Чорна вовна -
По червоному сповна,
А білая вовна -
По золотому сповна.
Руно на руно клали.
В середині дірки шукали.
Тицю-тицю у білу вовницю,
Утрапили червону криницю.

Закодированность содержания бросается в глаза сразу, ведь буквальное прочтение бессмысленно. На самом деле это обычная загадка. Синонимы "шерсть" (вовна по-малороссийски) и "руно" как метафоры половых органов и более широко - человека являются нормативной традицией именно для свадебного эротического фольклора. Белый и черный цвета наверное тоже являются кодом. Из прозрачного контекста последних строк (красный колодец) видно, что белая шерсть намекает на непорочную девушку. Это приводит к предположению, что эту песню вероятно пели после брачной ночи как свидетельство девичьей добродетели невесты. Ассоциировать девственность и вообще непорочность с белым цветом свойственно многим европейским народам: достаточно вспомнить белое свадебное платье невесты. Метафорическое употребление белого цвета для определения челяди тоже следует этой традиции: так назывались именно девушки. В украинских народных песнях пелось: "Татары/турки нападали - белую челядь забирали". А черная шерсть могла означать не-девушек, итак, или ребят и вообще мужнин, или же молодиц.
Разделение "шерсти" на черную и белую подчеркивается разницей в цене. Хотя тяжело установить наверное, что имелось в виду под червонцем (червоным), который назначался за "черную шерсть", но за "белую шерсть" назначалась цена в золоте. Логическое ударение фразы передает ту идею, что золотой был высшей ценой, сравнительно с червонцем.
Но что на самом деле разыграно в этой песне - торг со сватами или семьей жениха, которых здесь называют купцами, или сцену работорговли? Общий характер действа, описанного песней, оставляет впечатление насилия, ведь "руно" остается пассивным объектом, которые кладут, толкут ("тицю-тицю"), что в конце концов кончается кровью. Поэтому купцы выступают скорее насильниками, чем родственниками. Некоторые ассоциации с женихом были бы оправданы, если бы о купцах не говорилось в множестве. Итак, остается понимать купцов так, как они названы, а учитывая их товар и действия - работорговцами.
Но в какие времена происходят описываемые события и почему "купцов" ждали из Холма? О какой-то особой роли польского города Хелм (Холм) в работорговле ничего не известно; то же можно сказать и о городе Холм на реке Ловати возле Новгорода. Может, название передано ошибочно или выдумано? Есть свидетельство в пользу ошибки: сокращенная версия этой самой песни, которую записал Павел Чубинский, переиначивает название города на Ромны: "Наїхали да купці з Ромна, Да питають: да по чім вовна?" (Наехали да купцы из Ромна, Да спрашивают: да по чем шерсть?). Итак, Холм - измененная форма другого названия. Какого?
Среди стихов, которые записало на Урале Кирша Данилов, есть один о покупке невольницы в месте, название которого очень похожая на Холм:

А был я на Волме, на Волме-горах, -
А купил я девоньку, да Улкой зовут,
Дал за девонку полтину да рубль...

Существование двух невольничьих рынков с похожими названиями, да еще и такими, что надолго запомнились, почти невероятно. Правдоподобнее, что Волма и Холм - это две формы названия одного и того же города (где только и мог быть рынок). И именно такая вариантность начальной согласной встречается в славянских формах варяжских имен Helgі (Олег, Вольга) и Holm (Олма - в "Повести временных лет" упомянут о церкви св. Николая в Киеве, которая была расположена возле "Олмина двора"). Это и указывает на то, что за упомянутыми названиями прячется не что иное, как Новгород Великий, который варяги называли Hуlmgarрr, то есть "остров-город". О существовании невольничьего рынка в Новгороде свидетельствует название Холопья улица. Близ Новгорода существовали еще и Холопий Городок и Робье озеро. Значение Новгорода как порта вывоза невольников в Европу удостоверено и его соглашением с Ганзой еще 1199 года, где в частности обуславливались случаи продажи "испорченных" - то есть беременных - девушек-невольниц.
Да и едва ли случайно за славянами, которые жило близ Новгорода, закрепилась якобы племенное название "словен". Первое документальное засвидетельствование слова sclavus в двойном значении невольника и славянина (оно и объясняет сходство этих слов в европейских языках) происходит именно из ганзейского города Магдебурга в 937 году. В сущности, то же было присуще и новгородской версии Русской Правды, где горожане и купцы противопоставлены... Словенам - то есть имеем еще одно доказательство того, что купцы были иностранцы.
Итак, "купцы из Холма" - не выдумка, а все-таки варяги, также известные как викинги, норманны, а еще - русы. И то, что в песне они прибывают с севера, из Новгорода, свидетельствует о первом знакомстве населения Украины с варягами, то есть еще до того, как приблизительно в 930 году они утвердились в Киеве. После этого, как удостоверил византийский император и писатель Константин VІІ Багрянородный (913-959), варяги, которые привозили невольников в Константинополь, ходили в полюдье из Киева.
Вот только почему варягов названо купцами, если они совершали насилие? Все очень просто. Они в самом деле были купцами. Это была особенность варяжского бизнеса в Восточной Европе: обязательным его компонентом были военные походы, тогда как обычно поставщики рабов не занимались их перевозкой и продажей (как крымские татары и вообще кочевники). В дикой Восточной Европе викинги не имели торговых или политически организованных конкурентов, которые могло бы и стремились перехватить этот выгодный промысел. Лишь международные купцы (из Западной Европы, Волжской Болгарии или Центральной Азии, Византии) посещали эти края, но они тоже покупали товар у викингов. Тем не менее, кажется, наилучший товар варяги сами были заинтересованы вывозить на цивилизованные рынки, куда международным купеческим компаниям было легче добраться - хотя бы в Прагу, Болгар, Корсунь или Судак. Словом, купцы-варяги, которые промышляли в лесах Восточной Европы, должны были оставаться воинами.
Ибн Фадлан в описании своего путешествия к хану Волжской Булгарии, во время которого он встретился с русами-норманами, оставил их портретное описание. Это закаленные и мужественные воины, которые никогда не расстаются с ножом, мечом и топором и ходят обнаженные до пояса, тело и руки их покрыты татуировками; вместе с тем это купцы, которые щеголяют своим богатством. Их жены носят столько рядов ожерелий из золота и серебра, сколько раз по десять тысяч дирхемов они имеют. Умершего руса обряжают в шелковую одежду и шапку, сажают на шелковые подушки, чтобы потом все это сжечь. Если шелк бросался в глаза дипломату едва ли не богатейшей тогдашней страны, то в славянском захолустье он вообще был дивом, которое можно было увидеть только у заезжих купцов. Итак, в варягах привычно было усматривать купцов.
Только варягам не было смысла устраивать ярмарки посреди лесов и болот. Бархат, камча или паволока привозились не для славян. Среди них настоящие деньги не ходили, а рабов и мех можно было получить от них или разбоем, или принуждением, во всяком случае - дешево, если не задаром. Вели себя с этим товаром соответственно. Ибн Фадлан, прибыв из страны, где красавица-невольница стоила немереные деньги, завистливо смаковал роскошь, которую себе легко позволяли купцы-русы. Он повествовал, что русов окружали невольницы-красавицы, предназначенные на продажу, но при этом русы насиловали их в любое время, даже публично, вовсе не имея потом проблем со сбытом. В Багдаде знающие посредники запросто сбывали под видом девушек едва ли не старух, не то что лишенных девственности. Куча специальных учебников по покупке рабов растолковывали, на какие хитрости способны работорговцы, но в зажиточном Багдаде оболтусов с толстыми кошельками хватало.
Конечно, Ибн-Фадлан добросовестно пересказал и слухи об окружении правителя русов, кагана, в частности про сорок девушек, которые служили для его утехи. Более поздние пересказы Ибн-Фадлановых известий увеличили это число вдесятеро. А вот славянские сплетни про исторически известного русского кагана - князя Владимира, которые попали к "Повесть временных лет", увеличили количество наложниц еще вдвое: по триста их было в Вышгороде и Белгороде, и двести - в Берестове. Интересно, что во всех трех случаях количество наложниц оставалась кратным сорока, что, между прочим, приводит к мнению об общней традиции всех этих сообщений. Значит, славянская среда воспринимала варяжское насилие как норму жизни, если сделала ее частью своей традиции!
Наглядное доказательство такого предположения находим в описании игрищ ряженых "Свадьба", которое напечатал М. Прєображенский в журнале "Современник" в 1864 году:

"После кикимор приехали торгованы, т. е. купцы с сукнами, нанкою, китайкою, кумачом и вообще с красным товаром; этих купцов было четверо, и были они самые здоровые мужики. При них еще находился приказчик мальчишка. Его обязанность была прикатить в избу пустой боченок... У многих не на шутку дрогнуло ретивое... Купцы по одежде несколько отличались друг от друга: двое имели на себе панталоны, кнуты в руках, и больше ничего, даже рубашек не имели; другие же двое не имели на себе решительно никакого белья, а одеты были только в одни короткие полушубки нараспашку и шерстью вверх.
Бочка помещена среди избы. Торгованы обошли все углы избы с приглашением:
- Добры молодцы, красные девицы, молодые молодки, белые лебедки, милости прошаем купить, продать, покропать, пожалуйте - кому что угодно?
На это приглашение волей-неволей должны были выходить все ребята и непременно покупать что-нибудь.
Выходившего спрашивали: что ему угодно?
На ответ его: "сукна" или чего другого, торгованы вскрикивали:
- Так ему сукна! Отдирай ему, ребята, двадцать аршин!
Покупателя немедленно берут двое из купцов - один за голову, другой за ноги - и кладут на бочку, вниз брюшком и вверх спинкой, а двое других примутся иногда так усердно отдирать аршин за аршином кнутами по спине покупателя, что у того кости трещат и он ревет благим матом, то есть во всю силу своих легких."

Главные персонажи до мелочей совпадают с описанием русов у Ибн-Фадлана: злые верзилы, голые до пояса или в кожухах, которые прибывают с дорогими шелковыми тканями. Разве что вместо мечей и топоров они имеют в руках кнуты. И так же эти торговани ничего не продают. Вместо того, чтобы отпускать "красный товар", они лупцуют мужчин. Логика подсказывает, что покончив с мужчинами, должна была б настать очередь девушек и женщин, тем более, что в другом варианте "игры" реплики торгованов имели откровенное эротическое содержание: "Ну, чего тебя - Атласа, Канифасу (то есть холста, canvas), Мужичьего припаса?". Только игра есть игра, и в ней экзекуцией ребят все и окончилось. А вот песня про "купцов из Холма" описывает цель их торга достаточно ясно.
Разительное совпадение деталей разнообразных источников разного происхождения вызывает доверие к их сообщениям и окончательно убеждает, что теми песенными "купцами из Холма" были не кто иные, а варяги. При этом, как видим, восточнославянский фольклор не зовет, как можно было бы ожидать, на борьбу с иноземцами. Наоборот, если беспристрастно читать его, то он доносит разве что пассивное предостережение. Иначе говоря, поучительное содержание этих песен был таким, что ребят предостерегали о том, что купцы " будут мерить" их кнутами по спинам.
Но эти произведения не создавались только для предостережения, ведь они были частью свадьбы. Рассказчик, который покупает в варяжском городе Волме-Холме девушку Улку, вообще-то славянин, "свой", но и он делает то же, что и варяги, его угнетатели. Что может быть лучшим доказательством покорения завоевателям и работорговли? Поэтому и не было ничего странного в том, что случаи из работорговли дали материал для свадебного обряда. Пример парня, который едет на рынок и за большие деньги покупает себе девушку, чтобы ее изнасиловать, стимулировал эротические фантазии и повышал самоуверенность жениха. То есть насилие над девушкой-невольницей было к тому времени обыкновенной мужской бравадой. Собственно, стихотвореньице про Волму и есть настоящая бравада: "Вот те, девонка, мой сиз селезень, без перья, без крылья, без папоротков!". Чего здесь тяжело найти, так это "чувство национальной гордости".
Конечно, фольклор не мог оставить без внимания и волнения невесты. Девушка требовала иного подхода, чем парень, а следовательно и другого сюжета, где главным объектом внимания была бы уже она. Один такой стих находим в сборнике того же Кирши Данилова:

А в городе Руде нашла девушка муде,
приточала к пизде,
Огленулася назад - хорошо ли та висят?

Эти стихи имеют явный комический контекст, но они не являются поздней переработкой. Комизм, который достигался употреблением активных глаголов для описания действий девушки, противоречил их содержанию: девушку, насилуя, лишали девственности. Итак, история рассказывала о вывозе девушки в какой-либо чужеземный город и продаже ее там. Только грубоватая натуралистическая шутка долженствовала не столько развлечь и развеселить гостей, сколько приглушить естественный испуг девушки перед первой брачной ночью, мол, то что с ней произойдет, шутка. За пример события, равноценного браку, снова избрано насилие над единоплеменной невольницей, что и удостоверяет обыденность этой асоциации в глазах составителей и исполнителей сцены. Пример был настолько обычный, что стал поводом для издевательства, а не сострадания: над бедой невольниц смеялись те, кто сам мог разделить с ними их судьбу.
Такой психологический портрет, а точнее, автопортрет, хорошо отображает роль славян как данников варягов, которые платили своим поработителям дань единоплеменниками. Конечно, славяне не были уникальны в этом понимании. Подобные отголоски покорения иностранному государству известны в фольклоре других народов - вспомнить хотя бы древнегреческую легенду о Минотавре с острова Крит, которому греки ежегодно отправляли дань девушками и юношами. Из более близких примеров можно привести черкесов, которые каждый год платили дань "кровью" крымскому хану и османскому султану, а в XІХ веке, убегая от русских репрессий в Османскую империю, добровольно продавали себя в неволю османам. А известнейший пример таких отношений дает Африка времен трансатлантической работорговли, когда африканские племена торговали и чужими, и своими единоплеменниками. Как видим, славянский фольклор дает важное свидетельство того, что славяне тоже прошли эту стадию в своей истории. И это объясняет, как варяги и прочие работорговцы могли организовать настолько массовые конвои славянских рабов, что само слово "славянин" превратилось в имя нарицательное невольника и в конце концов вытеснило в Европе из обихода другие слова.
Остается только выяснить, что это за таинственный город "Руда". Наверное, и это название передано неточно. В Восточной Европе городов с таким названием почти нет, зато в Швеции и Норвегии местностей, чьи названия содержат такой корень, десятки. Он происходит от слова rурr - "грести". Он дал название целого края Рослаген (Rурslagen), расположенному в приморской Швеции. Именно жители Рослагена, которые называли себя Rурskarlar, и были главными купцами на пути "из варяг в греки". Это их в Финляндии назвали ruotsі, что дало многим ученым повод выводить из него и самое название Русь. В "Повести временных лет" под 1097 годом упомянуто урочище Рудицу неподалеку от Выдубеча, которое использовалось как складское место. Впрочем, возможно, под названием Руда пряталось и датский, с 1347 года ливонский (только все равно не славянский) город Нарва, который новгородцы до конца XV столетия называли Ругодивом. Итак, похоже еще на один варяжский след, который теперь уже вел прямо к заморскому краю варягов.
Полтора рубля, которые согласно песне о посещении Волма-Холмгардра какой-то парень заплатил за "девонку", - правдоподобная цена. Еще одной интересной деталью является имя девушки - Улка, уничижительная форма Ульяны. Это имя, которое, кстати, встречается также и в украинских непристойных песнях, по происхождению латинское, не свойственно православным. Скорее всего, своей популярностью оно обязано распространенностью его в среде работорговцев из латинского мира, например, из тех же ганзейских городов или Средиземноморья. Про его популярность у середземноморских покупателей свидетельствует тот факт, что в Кафе даже спустя 67 лет после ее завоевания османами, по данным налоговой переписи, Ульяна все еще оставалась одним из наиболее распространенных имен для невольниц. Национальность как невольниц (кроме четверых русинок, это имя носила одна менгрелка, а национальность еще двух не была указана), так и их собственников (четверо армян, двое православных греков, один иудей), не имела значения.
Итак, "несерьезный" на первый взгляд непристойный фольклор сохранил на целое тысячелетие не только следы варяжских насилий, замалчиваемых в других тогдашних источниках, но и доказательства примирения восточных славян с этим несчастьем и даже их участие в работорговле.

Дальше перевода нет, в оригинальном тексте Галенко далее приводит песню из сборника Кирши Данилова, описывающая вполне правдоподобную картину работоргового рынка:

А в гузне татары, в пизде калмыкы,
Под секелях бухарцы с товарами стоят.
– А каки у них товары?
– Эдаки товары, да голыя пизды!
– Почему пизда болша?
– Пизда – решето овса, нетолченнова, немолоченнова!
– А и малинька пиздушка?
– Пригоршни ржи!
– А и сивинка?
– За ту гривинка!
– Чернауса, макрауса, нетыканная
И неебённая, а и целочка непроломлённая?
– А за ту пизду пятьдесят рублев!
Нихто пизды не купит, нихто не гледит.
А и вышел из лавки Гостиной сын,
Только цену спросил, да и деньги бросил,
На хуёк положил и в неё вколотил.
Он сам говорил:
«Спасибо те, душа Устиньюшка,
Воротилася моя пятдесят рублев,
Свое сердце утешил, себе звеселил, душу оболожил».

anb

Опубликовал на ХВ
http://h.ua/story/140729/

Пусть читают, бараны...

Раз пошла такая пьянка - надоть и перевод Трех загадок Константина Порфирородного про полюдье делать.

Есть нормальные машинные переводчики с мовы?